Элиас Канетти Масса и власть - страница 5

усеянное мертвецами. Одни пали за него, другие против него. От победы к

победе он переживает их всех. Триумфы, которые он празднует, наиболее полно

соответствуют его стремлениям. Их значение измеряется числом мертвых. Этот

успех достоин усмешки, даже если враг храбро защищался, даже если победа

далась тяжело и стоила множества жертв.

"Цезарь превзошел всех героев и полководцев тем, что он провел больше

всех битв и уложил больше всех врагов. Ибо за те неполные десять лет, что

шла война в Галлии, он взял штурмом более 800 городов, покорил 300

народностей, сражался в общей сложности с тремя миллионами людей, и миллион

из этого числа убил в боях, а еще столько же взял в плен" .

Так пишет Плутарх, один из самых гуманных умов в истории человечества,

которого нельзя упрекнуть ни в воинственности, ни в кровожадности. Это

суждение особенно ценно потому, что в нем так заостряется итог. Цезарь

сражался против трех миллионов, один миллион убил, один взял в плен.

Позднейшие полководцы, монголы и немонголы, его превзошли. Но это античное

суждение примечательно еще и той наивностью, с какой все происходившее

приписывалось одному полководцу. Взятые штурмом города, покоренные народы,

миллионы поверженных, убитых, плененных врагов- все это принадлежало Цезарю.

Тут нашла выражение не наивность Плутарха, а наивность истории. Это привычно

со времен военных сообщений египетских фараонов; и здесь едва ли что

изменилось до наших дней.

Итак, Цезарь счастливо пережил великое множество врагов. В таких

случаях считается бестактным подсчитывать собственные потери. Они известны,

но их не ставят в упрек великому человеку. В войнах Цезаря их, по сравнению

с числом поверженных врагов, было не так уж и много. И все-таки он пережил

еще несколько тысяч союзников и римлян, с этой точки зрения он тоже вышел не

совсем с пустыми руками.

Эти гордые итоги передавались от поколения к поколению;

у каждого находились свои потенциальные герои-воины. Их страстное

стремление пережить массы людей распалялось, таким образом, до безумия.

Приговор истории как будто оправдывает их замысел еще до того, как им

удастся его осуществить. Наиболее изощренные в этом умении пережить других

обре-

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Цезарь, гл. 15.

тают в ней самое величественное и надежное место. Для такого рода

посмертной славы чудовищное число жертв в конце концов важнее, чем победа

или поражение. Еще неизвестно, что в самом деле творилось в душе у Наполеона

во время русского похода.


Властитель как переживший других


Параноическим типом властителя можно назвать такого, который любыми

средствами стремится избавить себя от опасности. Вместо того чтобы бросить

вызов и выступить против псе, вместо того чтобы в борьбе с ней прийти к

какому-то результату, пусть он даже окажется и неблагоприятным, он старается

преградить ей путь хитростью и осторожностью. Он создает вокруг себя

свободное, хорошо обозримое пространство, чтобы заметить любой знак ее

приближения и принять нужные меры. Так, он будет озираться по сторонам,

поскольку сознание, что ему грозит множество врагов, которые могут выступить

против пего все одновременно, заставляет бояться окружения. Опасность грозит

отовсюду, не только спереди. Она даже больше за его спиной, где он не может

увидеть се достаточно быстро. Поэтому он оглядывается, прислушивается даже к

самому тихому шороху, ибо зa ним может крыться враждебный умысел.

Воплощение всех опасностей это, конечно, смерть. Важно знать точно,

откуда ее можно ждать. Первый и решающий признак властителя это его право

распоряжаться жизнью и смертью- К нему никто не вправе приблизиться; кто

явится к нему с известием, кто должен к нему подойти, того необходимо

обыскать, ведь он может быть вооружен. Смерть старательно отдаляется от

него: он сам может и должен ею распоряжаться. Вынесенный им смертный

приговор всегда исполняется. Это знак его власти; она абсолютна лишь до тех

нор, пока остается неоспоримым его право приговаривать к смерти.

Ибо по-настоящему подвластен ему лишь тот, кого он может послать на

смерть. Именно к этому сводится при необходимости последнее испытание

покорности. Солдаты воспитываются в двоякого рода готовности: их посылают

убивать его врагов и они сами готовы принять за него смерть. Но не только

солдаты, все другие его подданные также знают, что в любой момент от него

зависит их жизнь или смерть. Страх, который он внушает, одно из его свойств;

этот страх его право, и за это право его больше всего почитают. Поклонение

ему принимает самые крайние формы. Так сам Господь Бог держит' в своих руках

смертный приговор всем живущим и тем, кто еще будет жить. От его прихоти

зависит, когда он будет приведен в исполнение. Протестовать никому не

приходит в голову "это бесполезно.

Однако земным властителям не так просто, как Господу. Они не вечны; их

подданные знают, что их дни тоже сочтены. И конец этих дней можно даже

ускорить. Как всегда, это делается с помощью насилия. Кто перестал

повиноваться, тот решается на борьбу. Ни один властитель не может быть раз и

навсегда уверен в покорности своих людей. Покуда они позволяют ему себя

убивать, он может спать спокойно. Но едва кому-то удастся избежать

приговора, властитель оказывается в опасности.

Чувство этой опасности никогда не покидает обладателя власти. Позднее,

когда речь зайдет о природе приказа, будет показано, что его страхи должны

становиться тем сильней, чем больше его приказов выполнено. Он может

успокоить их, лишь преподав урок. Ему нужна будет казнь ради самой казни,

даже если жертва не так уж виновата. Время от времени ему придется повторять

казни, тем чаще, чем быстрее растут его сомнения. Самые надежные, можно

сказать, самые желанные его подданные это те, кто посланы им на смерть.

Ибо каждая казнь, за которую он ответствен, прибавляет ему немного

силы. Это сила пережившего других, которой он таким образом набирается. Его

жертвы вовсе не собирались на самом деле выступить против него, но они могли

бы это сделать. Его страх превращает их может быть, только задним числом во

врагов, которые против него боролись. Он их осудил, они побеждены, он их

пережил. Право выносить смертные приговоры в его руках становится оружием

наподобие любого другого, только гораздо действенней. Варварские и восточные

властители нередко очень любили собирать свои жертвы где-нибудь возле себя,

так, чтобы они всегда были перед глазами. Но и там, где обычаи этого не

позволяли, властители все-таки подумывали, как бы такое сделать. Зловещую

забаву в подобном духе устроил, как рассказывают, римский император

Домициан*. Пир, который он придумал и подобного которому наверняка никогда

больше не было, дает самое наглядное представление о глубинной сути

параноического властителя. Вот что сообщает об этом Кассий Дио*:

"В другой раз Домициан поступил с благороднейшими сенаторами и

всадниками следующим образом. Он оборудовал зал, в котором потолки, стены и

полы были совершенно черными, и приготовил непокрытые ложа такого же цвета,

которые находились на голом полу. Гостей к себе он пригласил ночью и без

сопровождающих. Возле каждого он велел сначала поставить пластинку в форме

надгробия с именем гостя, тут же был и маленький светильник, какие висят в

склепах. Затем в зал вошли хорошо сложенные нагие мальчики, тоже

раскрашенные черным, словно призраки. Они совершили вокруг гостей зловещий

танец, после чего расположились у их ног. Затем гостям были предложены

угощения, какие обычно приносят в жертву духам умерших, сплошь черные на

блюдах того же цвета. Гости же дрожали от страха, ожидая, что в следующий

миг им перережут горло. Все, кроме Домициана, онемели. Царила мертвая

тишина, как будто они уже находились в царстве мертвых. Император же

принялся громко рассуждать о смерти и об убийствах. Наконец он их отпустил.

Но сперва он удалил их рабов, которые их ждали в передней. Он поручил гостей

другим рабам, им незнакомым, и велел препроводить их в повозки или носилки.

Таким образом он внушил им еще больше страха. Едва гости оказались у себя

дома и перевели дух, как к каждому стали являться посыльные императора.

Теперь каждый из них был уверен, что тут-то и настал его последний час.

Между тем один из них принес пластинку из серебра. Другие пришли с разными

предметами, среди них блюда из драгоценного материала, которые подавались во

время еды. Наконец у каждого из гостей появился мальчик, прислуживавший ему

как его особый дух, но теперь вымытый и украшенный. После ночи, проведенной

и смертельном страхе, теперь они получали подарки" '.

Таков был "Пир покойников" у Домициана, как это назвал народ.

Непрерывный страх, в каком он держал своих гостей, заставил их

замолкнуть. Говорил только он, и он говорил про смерть и умерщвление.

Казалось, будто они мертвы, а он один еще жив. На это угощение он собрал

всех своих жертв, ибо именно жертвами они должны были себя чувствовать.

Наряженный, как хозяин, но на самом деле словно переживший их, он обращался

к своим жертвам, наряженным гостями. Ситуация подчеркивалась не только

количеством тех, кого он пережил, в ней была особая утонченность. Хотя они

были как будто мертвы, он мог в любой момент умертвить их на самом деле. В

сущности, так был начат процесс, позволявший ему пережить других. Отпуская

этих людей, он их милует. Еще раз он заставляет их дрожать, поручая чужим

рабам. Они добираются до дому -он вновь посылает к ним вестников смерти. Они

приносят им подарки, в том числе самый большой--жизнь. Он может, так

сказать, послать их из жизни в смерть, а затем опять возвращать из смерти в

жизнь. Этой игрой забавляется он не раз. Она дает ему высшее чувство власти

- выше уже не придумаешь.

Dio. Romische Geschichte. Epitome von Buch LXVII, Cap. 9.


^ ЭЛЕМЕНТЫ ВЛАСТИ


Насилие и власть


С насилием связано представление о чем-то близком и теперешнем. В нем

больше принуждения, и оно более непосредственно, чем власть. Подчеркнуто

говорят о физическом насилии. Самые низкие и самые животные проявления

власти лучше назвать насилием. Насильно хватают добычу и насильно отправляют

се в рот. Если для насилия есть достаточно времени, оно становится властью.

Но в миг, когда ситуация потом все-таки обостряется, когда надо принять

решение и пути назад уже нет, она вновь оказывается чистым насилием. Власть

понятие более общее и более широкое, чем насилие; она гораздо содержательней

и не так динамична. Она более обстоятельна, даже по-своему терпелива. Само

немецкое слово "Macht" происходит от древнего готского корня "magan", что

значит "мочь, иметь возможность", и никак не связано с корнем "machen"

"делать".

Разницу между насилием и властью можно продемонстрировать на очень

простом примере на отношении между кошкой и мышью.

Мышь, схваченная однажды, подверглась со стороны кошки насилию. Та

поймала ее, держит и собирается умертвить. Но как только она начинает с нею

играть, возникает нечто новое. Она отпускает ее, позволяя чуть-чуть

отбежать. Стоит же мыши повернуться к кошке хвостом и побежать, как она уже

оказывается вне сферы ее насилия. Но во власти кошки настичь мышь. Если она

позволит ей убежать совсем, та покинет и сферу се власти. Однако, покуда

кошка наверняка может достать мышь, та остается в ее власти. Пространство,

которым распоряжается кошка, мгновения надежды, которые она даст мыши, но

под строжайшим надзором, не теряя интереса к ней и к се умерщвлению, все это

вместе: пространство, надежда, надзор и заинтересованность в умерщвлении

можно назвать сущностью власти или просто самой властью.

Таким образом, власти в противоположность насилию присуща несколько

большая широта, у нее больше и пространства, и времени. Можно сказать, что

тюрьма похожа на пасть:

отношение между ними это отношение между властью и насилием. В пасти

уже не остается подлинной надежды, для жертвы здесь нет уже ни времени, ни

пространства. И в том и в другом отношении тюрьма как бы расширенная пасть.

Можно сделать несколько шагов туда-сюда, как мышь под надзором кота, то и

дело чувствуя на спине взгляд надзирателя. Есть еще время и есть надежда за

это время бежать или получить свободу, при этом всегда чувствуешь

заинтересованность тех, в чьей власти ты находишься, в твоей гибели, даже

если эта гибель как будто отсрочена.

Но разницу между властью и насилием можно проследить и в совсем другой

области, в многообразных оттенках религиозной преданности. Каждый верующий в

Бога постоянно чувствует себя в божьей власти и должен с ней по-своему

считаться. 11о некоторым этого недостаточно. Они ждут открытого

вмешательства, непосредственного акта божественного насилия, чтобы

удостовериться в нем и ощутить его на себе. Они все время ждут приказа. Бог

для них имеет ярко выраженные черты повелителя. Его активная воля, их

активное подчинение в каждом отдельном случае, в каждом проявлении

составляют для них суть веры. Религии такого рода склонны подчеркивать роль

божественного предопределения, так что приверженцы их получают возможность

воспринимать все, что с ними происходит, как непосредственное выражение

божественной воли. Они всякий раз могут подчиняться ей, и так вплоть до

самого конца. Как будто они уже живут во рту Господа, который в следующий

миг их разжует. Однако в этом ужасном состоянии они должны бесстрашно жить

дальше и действовать праведно.

Наиболее полно выражена эта тенденция в исламе и кальвинизме. Их

приверженцы жаждут божественного насилия. Одной божьей власти им

недостаточно, в ней есть что-то слишком общее, далекое, и она слишком много

предоставляет им самим. Постоянное ожидание приказа решающим образом влияет

на людей, раз и навсегда вручивших себя повелителю, и определяет их

отношения с другими. Оно создает тип верующего-солдата, для которого

наиболее точным выражением жизни является битва, который не страшится ее,

потому что все время чувствует себя ее участником. Об этом типе более

подробно будет сказано в связи с исследованием темы приказа.


Власть и скорость


Скорость, о которой может идти речь в связи с проблемой власти, это

скорость, позволяющая настичь и схватить. И в том и в другом случае

образцами для человека служили животные. Умению настигать он учился у быстро

бегающих хищников, особенно у волка. Умению схватить, внезапно прыгнуть его

могли научить кошки; достойными зависти и восхищения в этом искусстве были

лев, леопард и тигр. Хищные птицы соединяли оба умения: и настигать, и

хватать. Когда хищная птица парит одиноко и не скрываясь, а потом издалека

устремляется на добычу, мы наблюдаем этот процесс во всей яркости. Он

подсказал человеку такое оружие, как стрела, давшая ему в руки на долгое

время самую большую скорость: своей стрелой человек как бы устремляется к

добыче.

Вот почему эти животные с давних времен служат и символами власти. Они

олицетворяют собой богов, предков властителей. Волк был предком Чингисхана.

Сокол-Гор божество египетского фараона. В африканских империях лев и леопард

священные животные царских родов. Из пламени, на котором сжигалось тело

римского императора, вылетал в небо орел как воплощение его души.

Но быстрей всех во все времена была молния. Суеверный страх перед

молнией, от которой нет никакой защиты, распространен повсюду. Монголы,

рассказывает францисканский монах Рубрук *, посланный к ним Людовиком

Святым, больше всего на свете боятся грома и молнии. В грозу они удаляют из

своих юрт всех чужаков, сами закутываются в черный войлок и прячутся так,

покуда она не пройдет. Персидский историк Рашид, находившийся у них на

службе, сообщает, что монголы остерегаются есть мясо животного, пораженного

молнией, более того, они боятся к нему приблизиться. Множество разнообразных

запретов у монголов служит тому, чтобы умилостивить молнию. Рекомендуется

избегать всего, что могло бы ее вызвать. Зачастую молния главное оружие

самого могущественного бога.

Ее внезапная вспышка среди темноты действует как откровение. Молния

настигает и озаряет. По ее особенностям люди пытаются судить о воле богов.

Какой она имеет вид и в каком месте неба возникает? Откуда она берется? Куда

направлена? У этрусков разгадкой этого занимался особый разряд жрецов,

которые потом у римлян стали называться "фульгураторы".

"Власть повелителя,--говорится в одном древнем китайском тексте,

подобна молнии, хотя и уступает ей в мощи" *. Удивительно, как часто молния

поражала властителей. Рассказы об этом не всегда бывают достоверны. Однако

показательно уже само желание увидеть здесь связь. Известий такого рода

много у римлян и у монголов. Для обоих народов характерна вера в верховного

небесного бога, у обоих сильно развито представление о власти. Молния

рассматривается здесь как сверхъестественное повеление. Она поражает того,

кого должна поразить. Если она поражает властителя, значит, она послана

властителем еще более могущественным. Она служит самой быстрой, самой

внезапной, но при этом и самой наглядной карой.

В подражание ей человек создал и свое особое оружие огнестрельное.

Вспышка и гром выстрела из ружья и особенно из пушки вызывали страх у

народов, которым это оружие было неведомо: оно воспринималось ими как

молния.

И прежде люди всячески старались сделать себя быстрейшими из животных.

Приручение лошади и образование конницы и ее наиболее совершенной форме

привели к великому историческому прорыву с Востока. В каждом сообщении

современников о монголах подчеркивалось, насколько они были быстры. Их

появление всегда было неожиданным, они возникали так же внезапно, как

исчезали, и вновь вырастали будто из-под земли. Даже поспешное бегство они

могли обернуть атакой: стоило подумать, что они бежали, как ты уже

оказывался ими окружен.

С тех пор физическая скорость как свойство власти всячески возрастало.

Излишне останавливаться на ее проявлениях в наш технический век.

Что касается хватания, то с ним связан особый вид быстроты

разоблачение. Перед тобой безобидное или покорное существо, но сдерни с него

маску под ней окажется враг. Чтобы оказаться действенным, разоблачение

должно быть внезапным. Такого рода скорость можно назвать драматической.

Настигать приходится лишь в небольшом, ограниченном пространстве, здесь этот

процесс сконцентрирован. Засада как средство маскировки известна с

древности, ее противоположность разоблачение. От маски к маске можно

добиться решающих перемен в отношениях власти. Притворству врага

противопоставляется собственное притворство. Властитель приглашает военных и

гражданскую знать к себе на пир. Вдруг, когда они меньше всего ожидают

враждебных действий, их всех убивают. Смена одного положения другим точно

соответствует прыжку из засады. Быстрота процесса доведена до крайности; от

нес одной зависит успех замысла. Властитель, хорошо знающий свое собственное

постоянное притворство, всегда может подозревать его и в других. Всякая

быстрота, чтобы их опередить, кажется ему дозволенной и необходимой. Его

мало трогает, если он набросится на невиновного: в общей сущности масок

можно и ошибиться. Но его глубоко заденет, если из-за промедления враг

ускользнет.


Вопрос и ответ


Всякий вопрос есть вторжение. Используемый как средство власти, он

проникает словно нож в тело спрашиваемого. Известно, что там можно найти; но

хочется непосредственно прикоснуться к найденному. С уверенностью хирурга

кто-то добирается до твоих внутренних органов. Он поддерживает в своей


7726076172197821.html
7726180391150154.html
7726300279009533.html
7726499075827238.html
7726543599375111.html